Рома Ink – один из самых известных и самых опытных уличных художников Екатеринбурга. Сейчас он руководитель студии «На Горе» и создатель галереи «ХЗ» — то и другое находится на территории «Хлебозавода №6», нового креативного кластера. Именно там мы встретились, в студии-мастерской «На Горе», которая находится как будто в самом дальнем и укромном уголке бывшего хлебозавода. Именно здесь в последние годы Рома создает свои работы, как уличные, так и коммерческие. Поговорить мы решили в меньшей степени о его работах – про них достаточно много информации в инстаграме Ромы Ink, а также на сайте Blogspot (там более ранние его работы, вплоть до самых первых). Основная тема интервью – уличное искусство Екатеринбурга в целом, что в нем хорошо и что плохо и как оно соотносится с тем уличным искусством, которое проповедует Рома Инк.

В материалы использованы фотографии из архива Ромы Ink.

— Давай начнем с актуального события с твоим участием – это детская Мастерская стрит-арта, которую ты проведешь в конце июля совместно с «Молодежным бюро 5 этаж». Почему ты решил обучать подростков стрит-арту?

— Потому что детям, подросткам нужно давать понимание того, как делать не стоит. Я согласился на это предложение – а это было предложение от «Молодежного бюро» — провести интенсивы с подростками, своеобразный детский лагерь. Для меня это возможность дать детям правильное, с моей точки зрения, понимание того, как нужно и можно работать со своей креативной энергией, показать техники, рассказать историю. В том числе, показать плохой пример, как делать не надо.

— Какие плохие примеры ты будешь показывать?

— Разные… В том числе, некоторые граффити, теги, наркорекламу. Дети в этом возрасте могут попасть под разные влияния и очень легко спутать одно с другим. Им может показаться, что они через определенных людей попадут в граффити-культуру – те дадут им краску, деньги, какие-то задания. А окажется, что дети станут соучастниками очень серьезного преступления. На мой взгляд, это важно донести, важно показать на примере, как минимум, для того, чтобы у них сформировалась правильная картинка. Насколько я могу судить, с подростками на эти темы работа почти не ведется – как со стороны органов власти разного уровня, так и со стороны родителей.

Понятно, что мы не только этим будем заниматься. Я покажу, например, технику теггинга. Покажу, как выглядят плохие и хорошие теги, ведь это же своеобразная каллиграфия, детям нужно дать понятие о композиции, о блоке. Так что теггингу они у нас определенно обучатся. Кроме того дети научатся держать баллончик с краской в руке, поймут, как он устроен, как заливать части рисунка, как работать с трафаретом и т.д. Будет исторический экскурс: откуда вообще появляется стрит-арт, что такое искусство. А в конце мы сделаем коллективную работу.

— Насколько я понимаю, обучение больше касается граффити и тегов?

— Нет, оно больше касается общего понимания стрит-арта и самовыражения ребенка в визуальном искусстве. Это может быть и граффити, и тэг, и трафаретная работа. Это может быть даже концептуальная работа, паблик-арт, инсталляция в уличном пространстве. У нас один из дней – это прогулка с детьми по близлежащему району. Мы будем смотреть, что там есть: граффити, тэги, стрит-арт, инсталляции, скульптуры. Будем разговаривать, фотографировать. Медиатор будет задавать им вопросы, давать задания. Надеюсь, мы дойдем до парка на Ботанике у «Окея», там стоит прекрасная инсталляция в виде Белой башни. Мы ее покажем детям и зададим вопрос, как они ее считывают, понимают ли они вообще, что это такое.

— Когда мы говорим про граффити, более-менее понятно, где оно правильное и где неправильное. А вот как понять про паблик-арт, где он правильный и неправильный?

— Это мы с тобой понимаем. Но не всегда в граффити есть общепонятные вещи. Вот, например, антистиль многим непонятен. Ровность букв, аккуратность заливки, колорит – это всё в совокупности рождает наше с тобой (или людей нашего возраста) понимание красоты граффити. У детей такого понимания нет, потому что у них, в основном, нет глубины. Глубина появляется, когда есть интерес и человек, который может объяснить, как одно превращается в другое, может показать примеры не только на картинках в презентации, но и в живом уличном пространстве. Этих примеров очень много, даже далеко ходить от кластера не надо. Моя миссия – дать детям эту глубину.

Что касается паблик-арта, там есть, как минимум, композиционные правила, общие законы визуальной работы, включая работу с контекстом. Я сейчас сознательно не говорю про идею художника и его эмоции – для паблик-арта, на мой взгляд, это второстепенные вещи. В первую очередь, любой паблик-арт, будь то МАФ, скульптура или инсталляция, работает с большой аудиторией. Работа находится в открытом пространстве, и автор должен это учитывать в своей идее и в воплощении. Без этого паблик-арт превращается просто в визуальный шум, его не понимают, он начинает мешать, он перестает нести свою функцию, в том числе, эстетическую. Точнее, он даже не начинает нести эту функцию. На мой взгляд, когда авторы пренебрегают этими базовыми вещами, паблик-арт становится плохим, с точки зрения как эстетики, так и просвещения.

— Чем отличаются понятия стрит-арт и паблик-арт?

— В моем понимании, стрит-арт – это часть паблик-арта, так же как и граффити. Публичное искусство – это категория, которая со временем нарастала, включалась в историю развития искусства в целом. Это сейчас ее называют «паблик-арт», раньше это была «социальная агитация», потом началась взаимная интеграция культур, информация стала более доступной, профессиональные сообщества разных стран начали больше общаться, соответственно, внедрилось такое понятие, как «паблик-арт». А стрит-арт – это большая категория, которая включена в общее понятие публичного искусства..

— В нашем городе больше всего паблик-арта, как известно, делает Стенограффия. Какие у них есть удачные и неудачные работы?

— Если уж мы заговорили про Стенограффию, нужно сказать одну важную вещь: это хорошая маркетинговая компания. Люди, которые были в самом начале Стенограффии, может быть, такого не планировали и были за всё доброе, вечное, прекрасное, но в итоге проект начал хорошо работать как маркетинг для коммерческого направления. У Стенограффии очень много правильного паблик-арта, сделанного с учетом многих факторов, которые должны учитываться. Но и много плохого. Наверное, это участь любой обширной институции, которая работает не в глубину, а в ширину. То есть можно идти вглубь, раскапывать культурные слои. А можно идти в масштаб. Масштабируемость – критерий развития любого бизнеса, который рано или поздно упирается в стенки и начинает схлапываться. Поэтому любая система идет в масштаб, она и должна идти в масштаб, чтобы поддерживать свое существование.  Это не только про бизнес, это касается любой живой системы.

Так вот, Стенограффия столкнулась с тем, что ушла в масштаб, и, конечно же, появилось много плохого, что не воспринимается или не понимается как произведение искусства той или иной категорией людей. На мой взгляд, Стенограффия хотела угодить всем, но получилось так, что она тут кому-то дорогу перешла, тут они плохо сделали, тут не успели… А вот тут хороший проект! А вот этот прикольный. Такой баланс, насколько я могу судить, они пытаются соблюдать: какие-то работы у них очень хорошо получаются, они привозят очень крутых художников, а какие-то проекты фестиваля превратились в конъюнктуру, в обыкновенный способ заработка огромных денег за счет волонтеров и художников, за счет бюджета и грантов и т.д. Я так вижу.

— Для полного понимания надо назвать хотя бы по одному примеру удачной и неудачной работ.

— Хорошая работа получилась у китайского художника, нарисовавшего фарфоровых журавлей. Это пример прекраснейшего паблик-арт проекта. Еще один прекрасный пример – англичанин Fanakapan, который надувные шарики рисует. Стрит-арт линия – хороший проект. И еще много других. Почему эти проекты хорошие? Потому что они показывают местным художникам уровень, к которому можно стремиться. Человек идет и видит, как его микротворчество, которое он производит на листе бумаги или на холсте, может получить совершенно другой формат.

Кэ Юйчьжэнь, Стенограффия 2024 г.

Хороший проект у них был в Санкт-Петербурге с лицами и тенями из светильников на фасаде здания. Не они его придумали, они отлично его реализовали, это хороший пример, как можно работать с таким городом, как Санкт-Петербург, а это сложный город для уличного искусства.

Среди плохих проектов я бы назвал мурал со Святой Екатериной на торце корпуса УрФУ. На мой взгляд, он плох с точки зрения реализации. Не удалось правильно настроить проекцию, у Екатерины там что-то с пропорциями головы. Всё как-то не доделано, не добито. Плюс та история о том, что они пытаются всем угодить — вот они и с РПЦ поработали. Это их удел как крупного фестиваля, как крупной институции, как людей, берущих подпитку, в том числе, от бизнеса. Соответственно, они обязаны соблюдать интересы капитала, который в них вкладывается. Это накладывает естественные ограничения, которые они обязаны выдержать.

Еще один пример плохого фестивального проекта – работа на ЖБИ, на молодежном культурном центре. Фиолетовый рисунок с оранжевыми вкраплениями, про музыку, про Чайф. Всё как-то аляписто-пёстро выглядит, черт знает что это вообще такое. Какое-то пятно, на которое потратили бабки. Если бы это был личный проект отдельного художника, я бы сказал: «Мне не нравится, но ты молодец». Когда это делает фестиваль с большим опытом и бэкграундом, то возникает много вопросов. Что это такое и как это у вас так получилось? Соответственно, снижается уровень доверия к фестивалю. Они и так отшивают многих профессионалов, подававших заявки — мы же всё это так или иначе обсуждаем в профессиональной среде, встречаемся на мероприятиях, разговариваем об этом. За многие годы видишь, что все больше людей как минимум недоумевают по этому поводу, многие уже вовсе не хотят работать со Стенограффией. Поэтому приезжают одни и те же и работы мы видим одни и те же. Хорошо это или плохо? Как по мне, для фестиваля это всегда плохо, что они не могут выстроить диалог с широкой массой и замыкаются на том, что им просто надо очередной сезон провести, и у них есть для этого стопроцентный вариант в виде определенного ряда художников.

Денис Кибеда, Стенограффия 2023 г.

— Как ты относишься к тому, что Стенограффия сейчас больше не фестиваль муралов, а некий общекультурный проект, где есть музыкальные вечеринки, благотворительные акции и прочее?

— Опять же, повторяю, это история про систему, которая идет в масштаб. Фестиваль Стенограффия появился на волне расцвета неформальной культуры в Екатеринбурге и в России в целом, когда увлечение граффити и хип-хоп культурой выходило на пик коммерческой популярности. На тот момент появились коммерчески успешные рэп-исполнители и уличные художники. СМИ, которые тогда были более свободными, чем сейчас, про них начали писать, уличные художники начали свои работы продавать. На серых улицах, за которыми никто не следил и не ухаживал, появлялись профессиональные работы, вызывавшие вау-эффект, потому что ранее ничего подобного не было. И люди пошли в это увлечение, но это субкультурное увлечение, оно было интересным тогда и сейчас продолжает быть интересным, просто субкультуры поменялись. Время поменялось, люди увлекаются другими вещами.

Группа людей нашла интерес в бизнесе и создала Стенограффию, когда это было необходимо, актуально и интересно. А может, бизнес увидел интерес и нашел акторов. Спустя больше 15 лет с тех пор говорить о том, что сейчас Стенограффия является мультикультурым фестивалем – то же самое, что говорить о том, что Екатеринбург – это столица стрит-арта. Они могут придумать любой тезис, который им нравится, они могут как угодно его реализовывать и развивать, они могут хоть холодильники для пива собирать в конечном итоге. Это коммерческое дело их команды и агентства Streetart, чья совокупная деятельность обеспечивает людям из Стенограффии сытую или просто нормальную жизнь – сомневаюсь, что люди, которые занимаются таким фестивалем, собирают крошки, не верю я в это. И они, судя по всему, перешли от формата прослойки между властями и сообществом творческих ребят Екатеринбурга и России, искавших возможность для реализации своих идей – к формату управления, с которым больше не нужно искать баланс между художниками и властями. Они берут на себя функцию управления и некоего морального ориентира: «Мы решаем, кто достоин, кто недостоин». Они сродни университетам или большим неповоротливым организациям, которые надевают на себя короны и мантии – типа «нам-то лучше знать». Вот и Стенограффия заняла нишу управления и транслирования государственных интересов через ту же самую социальную агитацию. Мы это видим каждый год, это их задача, может быть, они сами этого не хотят. Предположу, что каждый год им выдают методичку с темами, которые нужно отработать (за выделенные бабки или разрешения) — от уральского рока до футбола. Они эту методичку отрабатывают. Художники ее отрабатывают, хотят они этого или нет. Я знаю, что многие из них об этом не думают. «Футбол — прикольная тема, почему бы и нет».

Плохо в этом то, что нет альтернативы. Карт Бланш был хорошей альтернативой и показателем того, что независимое, живое, человеческое уличное искусство существует. И оно получалось неплохим с учетом масштаба Карт Бланша. Скажу даже, что многие работы очень хорошо выглядели. Еще был фестиваль PublicArt, который многие захейтили, многие плевались, но в итоге-то ребята его провели, работы живут до сих пор и выглядят не так уж и плохо. Им не дали возможности развиваться дальше, их просто выдавили с рынка жесткими конкурентными методами, которые иногда начинают быть похожими на какие то бандитско-лоббистские форматы.

Работы фестиваля PublicArt, 2020-2021 г.

— Стенограффия к этому причастна?

— Я слышал, что да. Утверждать ничего не буду, но у меня есть такая информация.

— Подожди, ты ставишь в один ряд Стенограффию и «бандитские методы»?

— Много кто использует те или иные «бандитские методы». Бандитские в моем понимании – это не методы бандитов в плане устрашения, стрельбы, убийств, подкупа, рэкета и так далее, хотя это никуда не делось, а методы, которые выглядят так, как поступали бандиты или мелкие бандосики. Угрозы, оскорбления, использование персональных связей и «дружбы с нужными людьми» для соблюдения своих интересов – это разве не околобандитский метод? Те, кто это видит, просто боятся об этом говорить, потому что прямых доказательств нет и никто их не собирает, наверно.  Если у тебя есть высокопоставленный друг, которого можно попросить кого-то откуда-то подвинуть, потому что он мешает твоим бизнес-интересам – это бандитский метод или криминал, но доказать сложно. Есть у них такие «друзья» или нет – вопрос. Поспрашивайте на улицах, может кто-то чем и поделится. Я сейчас не говорю конкретно о Стенограффии, конечно, у меня нет доказательств, а если бы и были, то это не то место, где их нужно предъявлять – это всё на уровне общего обсуждения и моего восприятия.

Кто-то кого-то знает, кто-то где-то работал, кто-то что-то видел или слышал – эти люди заслуживают доверия, поэтому к ним можно прислушаться. Если ты один-два года следишь за темой, для тебя эта информация может показаться слухом. Когда ты следишь 10-15 лет – закономерности становятся очевидными. Один плюс один складываешь и понимаешь: да, похоже на правду. Эти методы помогают оставаться на плаву. Как к бизнесу – ноль вопросов. По крайней мере, ничего криминального они не делают. Кому-то нравится, кому-то не нравится… Пусть делают.

— Кто-то подумает: «Вот, Рома критикует Стенограффию, потому что его туда не взяли, он обижается и завидует». Что ты можешь ответить таким людям? И был ли вообще у тебя шанс попасть на Стенограффию?

— Да, шансы были, как раз на заре фестиваля. Естественно, я подавал заявки на Стенограффию, не раз это было. Конечно же, мне отказывали. В итоге я так и не поучаствовал в Стенограффии. Но мы с ними взаимодействовали, с отдельными персонами. Где-то было плохое взаимодействие, где-то хорошее, где-то нормальное.

Возвращаясь к первому вопросу, если бы меня спросили лет десять назад, я бы по-честному сказал: «Ну, наверное, да. Вот такие они нехорошие, меня не взяли». Сейчас – нет. Потому что связываться с ними не хочется, по одной простой причине – сейчас в Екатеринбурге вообще мало уличных художников, которые с ними в тот или иной период не были бы связаны. Для меня это больше повод для гордости: многие использовали фестиваль как социальный лифт, я же обошелся без него. Кто-то сделал на фестивале крутые работы – могу им сказать как художник художнику: «Поздравляю, это очень хорошо». Но я-то слышал другое…

Критика – это необходимое явление в профессиональной среде. Я всегда говорил: меня критикуйте, с удовольствием выслушаю, можете написать в личные сообщения. Единственное условие – чтобы критика была конструктивная, по делу. Стенограффию сейчас никто не критикует, насколько я могу судить. Они очень болезненно воспринимают критику, я это видел, я это знаю. У них в этом плане очень детская позиция, они прибегают к разным методам, чтобы доказать свою правду. Иногда эти методы вызывают вопросы.

Можно подойти к разным нашим художникам, попытаться с ними откровенно поговорить, они скажут что-то типа: «Стенограффия там что-то сделала? А, ну ладно». Вот так поменялось восприятие — от «вау, Стенограффия, как круто» до «а, ладно…». Мне кажется, это говорит о том, что Стенограффия умудрилась испортить или как минимум ухудшить отношения с огромным количеством людей – не с организациями (с ними, я уверен, они свои обязательства соблюдают), а именно с коммьюнити. Сейчас их, кажется, любят только волонтеры и журналисты с «4 канала».

— У тебя есть объяснение, почему у Стенограффии так много волонтеров, готовых работать бесплатно? Это какой-то психологический феномен?

— Да, конечно! Это называется созависимые отношения молодых неокрепших умов, которые видят в фестивале 10-летний шлейф фэйма, коллабораций с крупными брендами и действительно хорошими проектами. Да, там не только неокрепшие умы, но и взрослые адекватные люди, которые через волонтерство проявляют себя. В волонтерстве как явлении ничего плохого нет, это очень хорошее, правильное дело. Стенограффия (да и многие другие организации) поняла, что за счет волонтеров можно очень хорошо экономить и достигать результатов. Другой вопрос, куда эта экономия уходит.

Волонтеры участвуют в создании мурала. Фото: Stenograffia

Волонтеры любят Стенограффию за то, что она закрывает их некие жизненные потребности, например, участие в коллективном проекте, которым они потом будут гордиться, а также возможность профессионально вырасти в какой-либо деятельности (например, в проведении экскурсий, в которых ты прокачиваешь свою коммуникабельность). А поработать с художниками – это вообще мечта многих. Я сам на своем примере видел, когда обращался к ребятам: «Мне нужна помощь, пойдем ночью порисуем». Восторг был нереальный. Многим интересно увидеть, как вообще появляются работы. Для кого-то было открытием, что художники с проекторов рисуют. Волонтерство закрывает многие потребности, мечты, стремления большой категории молодых людей. Вот почему Стенограффия так эффективно использует волонтерское движение – всем выгодно. Win-win, что называется.

— Можно еще пару слов про фестиваль ЧО?

— Что я могу сказать про фестиваль Стенограффия в нынешней ее итерации – всё то же самое я скажу про фестиваль ЧО, за исключением критики и методов. Это прекрасный, талантливый подход к маркетингу. Это умение выйти на сцену за счет поиска точек соприкосновения капитала, администрации города, жителей. «Атомстройкомплекс» увидел, что у большого количества граждан и компаний есть интерес к паблик-арту и что эта тема поддерживается на уровне СМИ. Можно больше не покупать статьи в СМИ (на Е1 и, видимо, в их холдинге заказная статья стоит от 50 000 до примерно 500 000), а можно вложить эти деньги в художественный проект, сделать крутую работу. С одной стороны, можно получить одну статью на одном сайте о том, что есть такая компания, которая строит дома и продает квартиры. С другой стороны, за 500 000 можно сделать работу и получить не одну статью только на Е1, а выйти на федеральный уровень. По-моему, это замечательный подход с точки зрения маркетинга компании. И для художников классно – это возможность поработать с интересными проектами, с более сложными формами, чем на Стенограффии. И для города хорошо, потому что ЧО притаскивали сюда проекты, за которые другие не брались.  Из любимого могу вспомнить цветок на Тальковом камне – здорово, чокнуться! Были и не очень понятные проекты, с точки зрения места и концепта. Пример – дыроватый камень у Драмтеатра, он там стоит непонятно зачем. Там, конечно, есть табличка с описанием, но, на мой взгляд, он там не нужен.

Работы фестиваля ЧО. «Цветок жизни» (Тальков камень, фото: ЧО), «Поющий камень».

У команды ЧО очень хороший вкус, надо сказать. Моя личная боль, что больше нет новых работ на фестивале и самого фестиваля. Пускай лучше они будут, чем тусовки, рэйв-вечеринки у других ребят. А в целом, пусть существует то и то, идеально было бы, если бы оба фестиваля продолжались. Но одни споткнулись о политику, а у вторых господин Евгений Фатеев пристально следит: не дай боже чего. Своего рода отец, который отпускает вожжи, но задает четкие рамки: «Я могу закрыть глаза на это и на это, но вот это – не дай бог, это святое». И команда это отсеивает – на уровне бэкграунда потенциальных участников.

— Давай перейдем к фестивалю Карт Бланш, о котором ты уже вспомнил и сказал несколько хороших слов. Но как они стыкуются с тем фактом, что ты заблокировал акаунт КБ и его организаторов в соцсетях?

— Да надоели они мне! Они превратились в какую-то площадку для политических высказываний. Последний сезон, международный, когда художники в своих городах делали работы – черт возьми, куда ни посмотри – сплошная политика! Чего ни коснись – всё везде хреново! Я понимаю, что тогда, в 2022 году это была болезненная тема, но… это не про искусство. Меня это триггерит. Ты меня спросил, почему заблокировал – потому что не хочу этого видеть! Мне было тяжело смотреть, как фестиваль с ребятами, которые делали свои независимые проекты, превратился в помойку каких-то отвратительных работ! Они же еще на предыдущих фестивалях начали отсеивать: какие-то работы мы будем показывать, какие-то не будем показывать. К каким-то работам мы отправим фотографа, а к другим не отправим. Где-то мы сделаем хорошо, а где-то – «и так сойдет».

Мне это всплывает в ленте, а я не хочу на это смотреть. Блокирую, чтобы больше не видеть. Это же прекрасный инструмент, когда есть возможность «выключить звук». Всегда пользуюсь этим инструментом, но никогда для того, чтобы кого-то задеть.

— Ты так жестко прошелся по политике, но она была на Карт Бланше с первого сезона – тебя тогда тоже это триггерило?

— Факт политических работ – это ОК. Пусть они будут, я сам их делал и сейчас могу сделать работу на эту тему. Политика – это часть жизни. Считаю неправильным, что художников садят в тюрьмы по политическим мотивам, хотя я не знаю конкретики – может быть, кого-то из них посадили за что-то другое. В каждом деле надо отдельно разбираться. Я знаю историю, когда человек сделал работу с политическим высказыванием. В новостях эту историю распиарили так, что его из-за этой работы посадили. Изначально, когда правоохранительные органы пригласили его на разговор, он не пришел по вызову – это определенный маркер. Если к тебе есть вопросы, а ты не являешься, чтобы хотя бы узнать, что вообще происходит – значит, наверное, за тобой что-то есть. Почему ты не являешься, почему боишься, раз ты уже высказался? Можно подумать, что ты изначально делал работу, несущую вред и опасность. Все-таки существует закон, и для уличных высказываний нужно иметь голову на плечах, понимание, о чем ты говоришь и кому именно пытаешься донести высказывание. Если ты на этом уровне не справился, то твое высказывание не стоит ничего. И когда возникают вопросы у тех, у кого они ДОЛЖНЫ возникать – у официальных органов власти — ты можешь к ним не ходить, можешь их нах** послать, но будут последствия. Как будто этого никто не знает и все удивляются. Вот такие случаи были.

Так вот, когда фестиваль превращается из площадки, где люди делают независимые художественные работы, в какую-то политическую площадку, он перестает быть интересным. Если я захочу читать про политику или социалку – таких каналов и так много, я не хочу этого видеть в творческой части моей жизни. Я как раз ухожу в творчество от жесткой и иногда тяжелой реальности. Политические события, конечно же, влияют на мою жизнь, чаще всего они влияют негативно, но я нашел себе деятельность, в которой чувствую себя хорошо, которая меня восполняет. Нахожу закрытую, спокойную стеночку, медитирую, рисую свои рисуночки. И никому ничего не надо доказывать. Ни с кем не надо соревноваться.

— На Карт Бланше ты был только участником или ближе к организаторам?

— Всегда только участником. Никогда никаким образом не имел отношения к организаторам.

— Вспоминаю историю с первого сезона – кейс Олега Кузнецова.

— Прикольная история!

— Пересказывать не будем, Слава в свое время у себя подробно всё рассказал. Я слышал, что ты принимал участие в разборках, когда Олег пришел в хостел, там чуть ли не драка была. Как все происходило на самом деле?

Одна из испорченных Олегом Кузнецовым работ Карт Бланша. Справа — часть истории от Славы PTRK (признан иноагентом).

— Драки не было, я его не бил. Да, он пришел в хостел, мы собрались, чтобы узнать от него, что это вообще было. Когда дошла информация о его поступке, объявили сбор, сначала все кипели, потом решили, что Олега тоже надо выслушать. Наверное, это действительно выглядело немного страшно, когда толпа молодых ребят ждут кого-то одного. Он пришел с камерой. Мы ему говорим: давай поговорим без камеры, никто тебя бить не собирается. Там все равно общие камеры висят. Он отказался: буду всё снимать, буду всё фиксировать и т.д. В какой-то момент мы понимаем, что он решил сделать нас частью своего проекта. То есть проект не заканчивался его выплеском, когда он сознательно испортил несколько работ. К этому ноль вопросов. Он тогда всё объяснил, и его концепция выглядела прикольно. В моменте был негатив, но он был совсем не от того, что работы испорчены. Был негатив из-за того, что он решил сделать нас всех частью своего проекта без нашего спроса. Может ли художник так поступать? Да, может. Это был его выбор. А мы можем поступать так, как мы поступили. Слава потом извинился, я себя виноватым нисколько не считаю. Я считаю, что сделал всё правильно – по отношению к себе и своей команде, с кем мы делали работы. Никто ему физического насилия не причинял, только немножко пожурили. Да, я его схватил, что-то на ушко прошептал, но физически его не бил. Ему даже пощечину никто не дал. Давление было чисто психологическое. А Слава, на мой взгляд, неправильно сделал, что замолчал эту историю – надо было сразу об этом говорить. История прикольная, Олег в каком-то смысле молодец, что вот так смело провернул свой проект на Карт Бланше. Но и получил то, чего и должен был получить. Опять же, история про то, что есть последствия. Ты можешь делать что угодно, но должен понимать, что потенциально могут наступить определенные последствия.

— Правда ли что после этой истории на Карт Бланше, фестивале без правил, выло введено все-таки одно правило – не портить работы Карт Бланша?

— Не знаю. Такой информации у меня нет. У них же там чаты были, а я вообще терпеть не могу чаты. Там вечно каша какая-то происходит, непонятный поток информации. Я от чатов стараюсь держаться подальше. Если только необходимо по работе. Вот есть с друзьями мероприятие, собирается чат. Пока мероприятие происходит, для коннекта, для оперативности я там присутствую. Как только мы закончили – всё, я выхожу. Лучше пишите лично по какому-то вопросу.

— У нас как раз есть чат Streetartekb, где я заранее сообщаю об интервью с кем-либо и предлагаю желающим задать свои вопросы. К тебе поступил вопрос от Сергея Островского. Он, кстати, недавно проделал огромную работу – систематизировал все выжившие работы Карт Бланша.

— Молодец!

— И от него такой вопрос: почему ты перекрыл работу Димы Gred для Карт Бланша?

— Начнем с того, что по тем же принципам, по которым Олег Кузнецов сделал свой проект, существует вся граффити-культура и в целом уличная культура. Каждая работа не предъявляет право на стену, где она нарисована. Вся суть – в свободном искусстве на улице. Ты приходишь, выбираешь себе пространство, несмотря на то, что там есть другая работа. Если ты делаешь хотя бы не хуже, то ты имеешь полное право эту стену занять.

Работа Димы Gred и работа Ромы на той же стене.

Для меня вообще нет разницы – работа Стенограффии или работа Карт Бланша, или независимая работа какого-либо художника. Если я его знаю лично и данная стенка мне прямо очень сильно нужна для своего проекта – другой просто нет – я ему напишу, мы поговорим, и может быть даже я спрошу у него разрешения.

— С Димой Gred так и было?

— Нет, я же его не знаю, зачем мне ему писать. Я в своем городе нашел необходимую мне стену, которая по многим критериям удачно подходит. Я знаю, что это работа Карт Бланша, знаю, сколько она висела и в каком она состоянии. Штукатурка от нее наполовину отвалилась, черный цвет выцвел. В целом, она висела достаточно долго. Мне именно эта стенка была нужна, я сделал свою работу. Всё. Случилось событие, оно меня затронуло, у меня сложился визуал, нужно было срочно искать место, я его нашел. Работа туда идеально вписывалась.

«17 человек.
17 звёзд.
У меня нет слов, чтоб выразить то, что происходит внутри меня, когда я вижу подобное. Эта работа в знак поддержки Ижевска и тех людей, которых это затронуло. Но по правде говоря — это затронуло нас всех» (авторское описание работы).

Это не вопрос неуважения. Это вопрос наличия необходимых стен. Вот на моей экскурсии был вопрос: неужели у нас стен мало? Я отвечаю: да, стен в городе мало. Иногда так получается, что контекст работы, ее идея и другие факторы приводят художника к очень ограниченному набору медиумов. Да, возникает необходимость, что одну работу нужно поменять на другую – только лишь потому, что это свободное уличное искусство. Оно этим и хорошо. Ты не можешь прийти в галерею и поставить свою работу, без разрешения куратора или владельца.

— Когда тебя перекрывают, ты спокойно к этому относишься?

— Да, по тому же самому принципу. Мне приходится к этому относиться спокойно, единственное, что меня расстраивает, когда перекрывают какой-то ерундой. Есть еще так называемый «кроссинг», когда ты не перекрываешь работу, а просто крест на ней рисуешь – это выражение дизреспекта художнику или команде. Были у меня отдельные персоны, которые этим занимались. Занимался ли этим я? Да, занимался. Во всяких уличных войнушках мы тоже участвовали. Но всё это в рамках арт-деятельности. Это не должно переходить в какой-то масштабный конфликт. Все конфликты в уличном искусстве должны решаться методами уличного искусства – перекрытиями, кроссами. А если конфликты переходят на уровень физического воздействия – мы можем посмотреть в окно и увидеть, к чему приводят такие конфликты. Поэтому я считаю, что каждый может конфликтовать только в рамках своей деятельности, не переходя тонкие границы, иначе заем тогда вообще заниматься искусством, которое по большинству определений должно избавлять от этого. В уличном искусстве это правило вырастает в прикольные истории типа того, что было между Карт Бланшем и Стенограффией (забор с серией надписей, начиная с «Эта работа сделана нелегально» — прим.ред.).

Фото: Карт Бланш.

Возвращаясь к вопросу, как я реагирую. Нормально я реагирую. Мне всегда хочется, чтобы работа пожила какое-то время, месяц – вообще идеально. Если работа висит месяц, потом кто-то приходит и делает свою работу – да ради бога! Всем всегда говорю: художник не должен делать работу на улице, рассчитывая, что она долго проживет. Не может на улице работа жить долго, по совершенно объективным причинам (погода, агрессивные воздействия окружающей среды, другие люди и пр.). Если ваша работа прожила месяц – считайте, вам крупно повезло. А год – это вообще вау.

— Можно пример, когда твою работу перекрывали ерундой?

— Кита Флинта перекрыли ерундой. В 2019 году я нарисовал его, когда он умер. Кит Флинт, лидер группы Prodigy – это серьезный маркер моего детства и периода взросления. Работа прожила меньше недели, ее просто перекрыли какой-то фигней. Кто-то мне выразил дизреспект.

Фото: Алексей Зайцев/IMC

— На Карт Бланше была серия работ с твоим участием, под вывеской TNS Crew. Об этом проекте, занимающем важное место в истории екатеринбургского стрит-арта, очень мало информации. Расскажи, пожалуйста, об истории TNS и твоем участии в этой команде.

— Команда TNS Crew сформировалась в 2015 году, основали ее художники Миша Дрёмин и Саша Жукова. Они были достаточно активными в Екатеринбурге на тот момент. Однажды Миша и Саша увлеклись созданием татуировок. У них была тату-студия, я с ними дружил, какие-то работы вместе делали. В один из вечеров в студии мы болтали, смеялись и придумали концепцию о татуировках на стенах. Если воспринимать город как живой организм, то стены домов – это кожа, а рисунки на стенах – соответственно, татуировки. Так родилось название ТНС – Татуировки На Стенах. У меня и у Миши татуировки остались на уровне увлечения, а Саша стала профессиональным мастером. Она продолжает этим заниматься, у нее все замечательно.

Фото: TNS Crew

В то время мы наблюдали, что многие молодые люди, люди из разных субкультур, в целом, перестали бить себе сложные татуировки, рисунки со смыслом. По разным причинам: потому что дорого, потому что появилось много мастеров, готовых бить маленькие рисунки за 500 рублей. Появились фестивали быстрых татуировок, когда ты приходишь на какое-то событие и тут же делаешь татуировку, что вызывало вопросы в профессиональной среде: как можно бить татуировки в рокерской тусовке? Там же антисанитария. Как следствие, у людей появлялись татуировки – маленькие рисунки, которые ничего не значат. Мы у друзей такие татуировки замечали, у посетителей баров. Как будто появлялось всё больше людей, которые, не парясь, наносили себе быстрые картинки, а мы какие-то из этих татуировок перерисовывали и воспроизводили на улице в грязном, быстром стиле, несколькими черно-белыми линиями. Мы попробовали такой формат, нам он понравился, он отвечал интересам ребят как тату-мастеров и как уличных художников. Для меня же это был способ больше взаимодействовать с ребятами – совместное творчество укрепляет отношения. Потом к нам подтянулся Антон Савельев – прекрасный человек, знаменитость во многих городах, мастер с золотыми руками. Когда Миша и Саша переехали в Сочи, к нам подключилась моя на тот момент помощница Екатерина Левкович, ей была интересна вся эта тема, и я предложил ей войти в команду. На тот момент в команде были только я и Антон. Миша и Саша что-то делали, но связь с ними постепенно терялась. Финальную работу для TNS я сделал в 2022 году, реализовал ее на одном из полуразрушенных зданий фабрики Демидовых в Челябинской области. И закрыл эту тему. Кати уже давным-давно нет в проекте, после определенных событий дорожки наши разошлись.

Последняя уличная работа TNS Crew.

Я закрыл для себя проект. Единственное, что я еще реализовал – полную серию работ в станковом формате, которую вы можете увидеть в нашей галерее на Хлебозаводе. Формально проект существует, даю ему шанс – в любой момент его можно продолжить, если вдруг у меня или у моего коллектива появится желание. Сейчас я им не занимаюсь, есть дела поважнее.

Холсты с работами TNS Crew в галерее «ХЗ» на территории «Хлебозавода №6».

— Из всех уличных работ TNS Crew в Екатеринбурге, кажется, только одна существует до сих пор. Я не считаю «Медийную личность», потому что она в очень плохом состоянии. Единственная целая работа находится во дворике на Уктусе, и там еще как минимум три твоих работы, не считая многочисленных тегов. Что это за локация? Видимо, особенная для тебя.

— Эта локация важна для меня с точки зрения становления. Это место, где происходило очень много разных событий в моей жизни. Там живут люди, значимые для меня. Мои работы – своего рода благодарность этому двору и людям, которые там живут или жили.

— А что это за события? Если о каких-то ты можешь рассказать публично.

— На одном гараже нарисована простенькая работа с пятью котиками. Однажды подходит ко мне местный житель, владелец одного из местных гаражей и показывает камушек, на нем детский рисунок с котиками. «Это, — говорит он, — внучка нарисовала, изобразила нашу семью: себя, меня, бабушку, маму, папу». А тот двор сильно страдает от наркорекламы, она появляется очень быстро, а убирают ее очень медленно, и его гараж не был исключением. Попросил меня нарисовать. Я понимал, что работа некоммерческая, денег там никаких не заработать, договорились, что он только оплатит материалы. Мы сделали этот рисунок, перекрыли им теги и наркорекламу.

С соседним домом связано много историй. В одной из квартир жила часть табора цыган, почти каждый вечер мы слушали там истории о том, что они творили, включая криминальные вещи. Весь тот квартал – место, где мы росли и выживали, познавали, как устроена жизнь.

Работы во дворе на Уктусе. Слева — TNS Crew.

— Выживали – в буквальном смысле?

— Буквально выживали, да. В конце девяностых – начале нулевых на районах сложилась система иерархии, с дворами и, скажем так, силовыми компаниями, которые отбирали деньги и телефоны. Еще существовали так называемые «залетные гастролеры» из других районов – они могли появиться, что-то отработать, кого-то избить и уйти. Во всём этом нужно было держать ухо востро. Нужно было знать разных людей из определенных компаний, нужно было понимать, что можно делать и что нельзя. Если в определенных ситуациях ты поведешь себя неправильно, то за тебя никто не заступится. Можно было напороться на нож или на кастет. Идешь вечером по двору – тебе могли голову прутком проломить и что-нибудь с тебя снять. Зашел не в тот подъезд – вышел без денег, без телефона, без шапки, без куртки. Вот такое было.

— Были ситуации, когда ты мог погибнуть?

— Ну, были такие ситуации… Инвалидом точно мог остаться. Прыгали на голове, забивали по четыре человека на чужом районе, на Ботанике, в частности.

— Тебя забивали?

— Да, меня забивали. И мы забивали на своем районе.

— В том же дворе есть твоя работа «Переломный момент». Имеется в виду конкретный момент в твоей жизни?

— Очень прикольная работа, я ее делал с двумя сломанными руками. Если на нее внимательно посмотреть – там очень кривой шрифт, потому что у меня буквально обе руки были в гипсах.

Изначальное и текущее состояние работы.

У каждого человека бывает период смещения вектора – переходный период, когда одна часть жизни меняется на другую. Когда ты понимаешь, что с определенными людьми тебе не по пути. Когда ты перерос определенный вид деятельности и т.д. Всё это скапливается в совокупности и происходят перемены в жизни. Это касается не только меня или художников, так происходит у каждого человека. Кто-то называет это кризисом. Все знают, например, про кризис среднего возраста. У меня как раз был такой период, когда происходили сдвиги, и нужно было принимать важные решения. Эти решения привели к последствиям в виде двух поломанных рук.

Мы приехали туда с товарищем, я рассказал ему идею работы про внутренний слом, про смену вектора. Он помог мне всё собрать, загрузить, настроить проекцию. Нужна была еще физическая помощь, райончик-то темный, местных ребят я знаю, но все равно лучше быть готовым ко всему. Когда обе руки сломаны, нужно чтобы кто-то рядом был.

— А как ты руки сломал-то?

— Прикольная история… Но личная. Пусть читатели пофантазируют. Допустим, упал и сломал. Факт есть факт: внутренние сдвиги привели  к физическому слому. Образно выражаясь, мы – архитекторы, которые понимают слабые места своего здания и пытаются их усилить. Иногда пристройка должна рухнуть, чтобы остальное здание осталось целым. Так же с некоторыми частями тела: если у тебя загнил мизинец, его нужно отрезать, чтобы спасти руку. Так же и в жизни: какие-то надстройки в нужный момент необходимо сломать, уничтожить. Нужно понимать, что это не конец жизни, что тучи рассеются и солнце снова будет греть, потом снова тучи придут – это цикл.

Если ты заметил, возле работы есть старое дерево. По этому дереву мы забирались на кирпичные сарайки, бегали по ним, домики даже строили. Прошла гроза, и дерево сломалось. Очень символично.

— Там еще есть «Кадиллак» — с ним какая-то история связана?

— Это подарок отцу моего друга детства. Там написан год его рождения в виде номера. Эта работа показательна, потому что вокруг на районе ничего подобного нет, а в нашем дворе появилась вот такая творческая инициатива. Начали с одной работы, потом еще и еще, потом было много разных договоренностей насчет других работ, но руки пока не дошли. Вообще, есть  идея превратить это место в арт-двор.

— Вот об этом был мой последний вопрос: что ты там еще будешь делать?

— Идей очень много, но это тяжело. На какие-то серьезные работы не хватает средств и времени. Но определенно там что-то будет!

Отдельная благодарность Анастасии (тг-канал «На Эльмаше жить») за помощь в организации интервью.

Streetartekb — телеграм-канал об уличном искусстве Екатеринбурга.