Уличная художница, называющая себя Язва гипоталамуса, согласилась рассказать о своих стрит-арт проектах на условиях анонимности – на то есть причина: девушка работает журналисткой в одном независимом издании. Почти год Язва делает серию уличных барельефов с изображением старинных зданий Екатеринбурга, находящихся в плачевном состоянии, тем самым привлекая к ним внимание общественности. И действительно, новость о каждом новом барельефе разлетается по городским пабликам. По сути, это социальный стрит-арт – большая редкость в последние годы. Наше интервью прошло на улице, мы гуляли по центральным улицам и рассматривали встреченные по пути работы Язвы гипоталамуса.
— Откуда такое странное прозвище?
— Я его придумала году в 2018-м году, помню момент, когда увидела рекламу циркового представления – там было написано «гиппопотамус». У меня сразу возникла ассоциация с гипоталамусом – думаю, прикольное слово! Я знала, что такое гипоталамус (железа в мозге), потом к нему прицепилась «язва». Я всегда считала себя немного язвительной, пассивно-агрессивной. Так в прозвище соединились два слова: «язва», потому что я язва, и случайное слово «гипоталамус».
— Давай начнем с твоего текущего стрит-арт проекта. У него есть название? А то приходится каждый раз формулировать, что это «проект про здания и сооружения Екатеринбурга, которым необходим ремонт или реставрация». Очень длинно получается.
— Я называю просто «Домики». Да, действительно, концепция слишком длинно звучит, поэтому лишний раз не прописываю, а делаю акцент в постах на конкретных зданиях, почему они заброшены или разваливаются.
— Откуда у тебя интерес к этой теме?
— В силу работы. Я много писала про объекты культурного наследия. Так получилось, что наше издание довольно часто про них пишет, и в предыдущем издании, в котором я работала, часто соприкасалась с этой тематикой. Так я начала в этом разбираться, знаю, где какие документы искать, что вообще дает статус ОКН и т.д. Это одна из моих любимых тем, хотя и грустно писать об этом, потому что в Екатеринбурге состояние домов-памятников очень плохое. Некоторые здания реставрируют, но подавляющее большинство памятников, особенно деревянных, находятся в очень плохом состоянии. Хочется, чтобы находилось больше людей, компаний, инвесторов, неравнодушных к этой теме. Судя по всему, наш город не собирается на это тратить деньги. Городские власти постоянно пытаются куда-то сбагрить эти дома, чтобы самим не оплачивать реставрацию. Поэтому приходится обращать на это внимание своей профессиональной работой и своей художественной деятельностью. Я понимаю, что это не работает так, как хотелось бы: сколько бы ты про это ни писал, никогда не найдется бизнесмен, который отреставрирует здание как следует. Легче всё снести и построить что-то новое.
Мы свернули на улицу Гоголя и подошли к самому свежему, на момент публикации этого интервью, барельефу, изображающему деревянный дом, в котором находится музей «Гамаюн». Здание находится почти напротив барельефа.
— Я его клеила, когда здесь еще был огромный сугроб, приходилось через него перелезать. Сейчас было бы намного удобнее клеить. Это здание принадлежит городу, оно считается аварийным, хотя в нем находится музей. В 2022 или 2023 году Музей ИЗО, который содержит это здание, обещал, что музей «Гамаюн» переедет в другое здание, а это уйдет на капитальный ремонт. Как мы видим, ничего не изменилось. Перекрытия сгнили, крыша течет – типичные проблемы для деревянных зданий.
— Ситуация со старыми домами в Екатеринбурге лучше или хуже, чем в других городах?
— Я не углублялась в вопрос, как содержат памятники, например, в Перми, в Челябинске, в Петербурге – конечно, там тоже есть проблемы, но как будто бы визуально состояние домов гораздо лучше. Вероятно, это зависит от финансирования – там больше выделяют денег на содержание и ремонт. Пермяки и челябинцы со мной могут поспорить и сказать: нет, у нас тоже всё плохо! Но чисто визуально как будто лучше, особенно в Перми, там много старых зданий в центре. У нас же всё кусками: стоит новое здание, за ним памятник, потом здание из 1990-х, потом памятник. Всё вперемешку, поэтому кажется, что памятников у нас мало, соответственно, зачем их содержать… Легче их снести и строить «нормальные» новые дома, чтобы сложилась однородная среда. Но опыт других городов, да и здравый смысл показывают, что так нельзя делать.
— Ты сама родом из Екатеринбурга?
— Нет, я родилась на Кавказе, жила в Узбекистане. Здесь я живу 18 лет.
— Ты уже ощущаешь Екатеринбург как родной, раз ты так беспокоишься за его культурное наследие?
— У меня с этим городом были очень странные отношения, сейчас они стабилизировались. Когда я переехала подростком, сначала была очарована Екатеринбургом, потом долгое время город просто ненавидела. Мне казалось, это какая-то свалка и помойка, всё грязно, всё в рекламе, везде пыльно. Сейчас, после какого-то количества лет работы в журналистике, начинаю любить город, потому что вижу какие-то вещи, которые не видны во время простой прогулки по городу. На самом деле, у нас много всего интересного и, если постараться, можно сделать всё очень красиво. Екатеринбург – не мой родной город, но моя база. Я считаю себя уральским человеком, потому что моя личность сформировалась здесь.
— Ты одна переехала или с кем-то?
— С родителями, мне было 13 лет. Это было их решение, в подробности углубляться не буду. У папы здесь появилась работа.
— Тебя тянет в родные места на Кавказе? Бываешь там?
— Когда училась в школе, ездила туда каждое лето, у меня там много родственников. Сейчас уже реже, потому что работа и нет летних каникул, как раньше, когда можно было на все лето туда приехать и курей гонять.
— Если не секрет, какой это регион?
— Карачаево-Черкессия. В Ставропольском крае еще много родственников. Относительно недавно была там, в ноябре. На самом деле, с Кавказом я себя мало ассоциирую, потому что я там полноценно не жила. Выросла-то я в Узбекистане, там мое детство прошло.
— А там вы как оказались?
— Отец там вырос, а мама попала туда по распределению.
— Вернемся к «Домикам». Почему ты решила изображать их именно в керамических барельефах?
— Все началось с «носов». В прошлом году я случайно попала на мастер-класс по лепке и впервые в жизни попробовала лепить из глины. И так это меня затянуло! Сначала пошли носы, потом захотелось переключиться на другую тему. Появилась идея сделать что-то с Домом Топоркова, потому что его судьба меня давно волнует. Когда его начали сносить, я там была, с активистами бегали вокруг и разговаривали с рабочими. Мне вообще этот дом нравится, он очень симпатичный, «Том Сойер Фест» его классно подшаманили. И вот, захотелось сделать что-то с Домом Топоркова, и так как я увлеклась лепкой, решила сделать что-то глиняное. Но слепить весь дом – целый параллелепипед – довольно сложно, у меня не хватает навыков, а плоский барельеф – наиболее логичное решение. Сначала я слепила несколько других домов, потом только к Дому Топоркова подобралась.
Дом Топоркова.
Мы вышли в начало улицы Розы Люксембург и подошли к следующему барельефу – это дом В.Ф.Мевиус. Оригинал находится в ста метрах дальше по улице.
— Я бы не сказала, что это моя удачная работа, дом перекосило очень сильно во время выпечки.
Дом Мевиус.
— Сколько времени занимает изготовление одного барельефа?
— Сначала очень долго делала, потому что только осваивалась. Первым домом у меня был Дом Медведева, темно-зеленый, я его делала в три захода. Сложно было вымерить так, чтобы получились ровные углы и всё было пропорционально, плюс всякие мелкие детали. А еще я сама не выпекаю, у меня нет специальной печи, поэтому приношу свои изделия в керамическую мастерскую, мастер выпекает, там же в мастерской я их раскрашиваю и покрываю глазурью. Сейчас процесс занимает гораздо меньше времени, небольшой домик я могу слепить за полтора-два часа. Потом всё зависит от того, как быстро я доеду до мастерской. Бывает, некогда, и дом лежит дома на полу под прессом, в мокрой тряпочке, чтобы не высох. В мастерской может на месяц всё затянуться, потому что мастеру тоже некогда выпекать. Сейчас я могу себе позволить более масштабные работы и делаю довольно большие дома. У меня лежит уже готовая Усадьба Первушина, для которой пока не нашла место. Изделие приличного размера, гораздо больше, чем первый дом.
Процесс изготовления барельефов.
— Мы только что прошли мимо барельефов Риты Хаак на стене здания на Розы Люксембург, 27. А на тебя кто-то повлиял из тех, кто тоже делает уличные барельефы?
— Изначально на меня повлиял Егор Горе со своими «ушами». Лепить «носы» я начала, вдохновившись «ушами» году в 2021-ом, когда их еще было много по городу. Тогда мне захотелось тоже что-то такое слепить. На какое-то время я эту мечту забросила, потому что не понимала, где и как это можно сделать. В итоге через 4 года такая возможность появилась. Кстати, когда мои «носы» начали пропадать, Егор написал мне в комментариях, чтобы я не расстраивалась. «Зато твой нос обрел новый дом».
Уши Егора Горе.
— А ты расстраивалась?
— Поначалу да. Потому что вкладывала свои силы, деньги, хотя с самого начала себя успокаивала: нет смысла расстраиваться, если ты приносишь свою работу на улицу. Это же агрессивная среда! Я общалась с разными уличными художниками: все именно так и относятся. Если выносишь работу на улицу – можешь с ней попрощаться. Фактически эта работа больше тебе не принадлежит.
— Тебе в комментариях какой-то парень написал, что специально придет и собьет «нос».
— Это не у меня, а, видимо, в каком-то паблике. Сам комментарий не видела, возможно, мне говорили про него, не помню. Были разные комментарии, реакция некоторых людей была почему-то негативной. Не буду лукавить, я человек чувствительный. Если появляется агрессия против меня, я из-за этого переживаю, особенно если агрессия необоснованная. Вообще, для меня было большой неожиданностью, что мои «носы» привлекли внимание, разошлись по пабликам, не только тематическим. Даже канал мэрии опубликовал у себя мой самый первый нос. Пожалуй, не была готова к такому. Ну, приклеила и приклеила. Мало ли кто приклеивает что-нибудь на улице. Сейчас много микро-арта, и я точно никак не выделяюсь. Тем не менее, «носы» начали форситься по пабликам. А у меня есть дурная привычка – пытаюсь от этого лечиться, потому что приносит одни расстройства – привычка читать все комментарии, даже если они меня не касаются, а в них, в основном, один негатив. Вот и мне писали: «Что за фигня?» Я этого не ожидала! Захотелось даже свернуть свою деятельность. Причем, я не замечала такого негатива в отношении других художников, а в отношении себя почему-то увидела. Не понимаю, в чем причина.
— Это правда, что ты сделала проект с носами, чтобы избавиться от комплексов?
— В школьном возрасте я узнала, что у меня, оказывается, есть проблема с формой носа. Дети жестоки… Оказывается, у меня нос какой-то не такой. Так у меня появился комплекс. Сейчас я к этому спокойнее отношусь, уже смирилась: уж какой есть. Что с этим сделать? Могла ринопластику сделать, но не решилась. Нет гарантий, что станет лучше. Так что серия с «носами» – некая терапия для меня. Я делала разные, достаточно выдающиеся «носы», лишь немножко похожие на мой.
— Терапия-то сработала?
— Отчасти да. Я начала обращать внимание на то, сколько разных носов существует, раньше для меня было неважно, какой нос у человека. А вот какой у меня «страшный» нос – постоянно обращала внимание, особенно на своих фотографиях. Потом начала замечать, что почти у всех неидеальные носы, поэтому — зачем расстраиваться? Надеюсь, что благодаря моим «носам» маленькая терапия случилась и для других людей, переживающих из-за формы своего носа.
— В твоих носах есть отсылка на Гоголя?
— Все почему-то считают, что есть, но на самом деле – нет. Хотя если вы видите эту отсылку – ради бога! Мне только радостно от этого.
На этом моменте мы подошли к следующему «домику» — это Троицкая церковь. Барельеф можно найти на ул. Розы Люксембург, 62. Сама церковь находится чуть дальше, за улицей Декабристов.
— Когда ты делала носы, ты уже задумывала следующий проект с «домиками»?
— Когда делала последние носы, хотела переключиться на что-то другое. Надоело их лепить. Приходила в мастерскую, меня спрашивали: ну что, опять носы? Ха-ха. Хотелось однажды ответить: а вот нет, сегодня не носы!
— Каково текущее состояние проекта с домами? Ты вроде бы писала, что заканчиваешь его.
— Пока не могу остановиться. Так затянуло! Мне уже предложили сделать дом в Тюмени. Там есть старая ж/д станция, еще с царских времен, ее никак не могут отреставрировать. Вот ее предлагают сделать. Но в Тюмени проблема в том, что там особо негде приклеивать, сразу счищают. Я там однажды нос приклеила, на следующий день его уже не было. Может быть, сделаю что-нибудь для других городов. И пока нет идей, что делать после «домиков», какую еще серию.
— Почему ты не клеишь «домики» на здания, прототипами которых они являются?
— Вообще-то это объекты культурного наследия. У меня клей довольно сильный, хотя раньше был не очень (догадываюсь, носы срывали, потому что клей был фиговый). Уже пытались оторвать дом возле Зеленой Рощи, не получилось, только раскрошили немножко. Так что клеить миниатюры на здания ОКН, мне кажется, не правильно. К тому же большинство – это деревянные здания, и было бы кощунством клеить керамику на бревна.
— У тебя есть список зданий, которые потенциально могут стать частью твоего проекта?
— Нет, я список не веду. Всё спонтанно происходит. Просто иду по улице, вижу: о, классный дом! Фотографирую, потом через какое-то время могу слепить. Вот, например, на Розы Люксембург мы проходили мимо маленького розового деревянного домика. Это вроде даже не ОКН, но он мне так понравился, что сфоткала и в итоге слепила. Вчера ездила в мастерскую, раскрашивала.
— Были дома, которые ты решила не лепить по каким-то причинам? Например, слишком сложно или не очень интересно.
— Кажется, нет. Было такое: жалела, что слепила, потому что не получилось. На Куйбышева есть мой работа, а почти напротив – оригинал, Дом с тремя башнями. Я его назвала «Дом с тремя залупами», потому что он очень неудачно вышел. Просто коричневый кусок чего-то. Когда я его приклеила, поняла, что какая-то фигня вышла. Ну ладно, пускай висит. Его там даже не особо видно. Сейчас я уже понимаю: коричневые дома выходят плохо. Если их приукрасить, например, наличники другого цвета сделать, крышу цветную – тогда более-менее выглядит. А если делать точь-в-точь, как в оригинале, то выходит очень плохо.
Дом с тремя башнями.
— Почему ты начала проект именно с Белой башни?
— Ой, к своей Белой башне я вообще серьезно не отношусь! Это был эксперимент, я попробовала лепить из полимерной глины, потому что какое-то время не было доступа в мастерскую (мастер уехала), а мне очень хотелось лепить, прямо руки чесались. А так как у меня был опыт лепки из полимерной глины (украшения чисто для себя делала), решила снова ее использовать. Думала: это же тоже глина. Но она оказалась менее податливой, чем обычная глина, и потом при выпекании (полимерную глину можно запечь дома в духовке) она сильно деформируется. В итоге я отказалась от лепки из полимерной глины, но раз башню уже слепила, решила ее приклеить. И я немного в недоумении, что до сих пор помнят про мою Белую башню, хотя неудивительно, учитывая последние новости.
— Да, буквально вчера Белая башня попала во все новости (расторгнут договор с группой «Подельники», которая создала в башне культурное пространство). Как ты относишься к этой ситуации?
— Плохо отношусь. Я была в Белой башне на экскурсии, ребята очень многое сделали для башни, популяризировали ее, приглашали культурные институции — у них был очень классный проект. Видела комментарии типа «они хотели кушать, вот и присвоили себе эту башню и наживались на ней». Глупость совершенная! Билеты стоят совсем немного, что там с них заработаешь… Я была внутри и видела, что там легко что-то могло сломаться, и починка ложится на «Подельников». Очень хотелось бы, чтобы их обратно туда впустили. Либо появился собственник, который взял бы на себя финансовую нагрузку для реставрации, потому что ребята-архитекторы никогда столько не заработают. Их в любом случае нужно впустить обратно, чтобы они курировали все работы, дальше проводили экскурсии, работали с художниками, музыкантами, устраивали ивенты. Но у меня мало надежды, что найдется такой добрый бизнесмен.
— Если не ошибаюсь, Белая башня – единственное здание в стиле конструктивизма в твоем проекте. Как будто ты не обращаешь внимания на эту категорию зданий. Почему так получилось?
— Как я уже говорила, Белая башня была экспериментом, ее достаточно легко было слепить благодаря ее четким, прямым линиям. Потом я действительно отошла от конструктивизма, все-таки деревянное зодчество является наиболее уязвимой частью архитектуры, и не только я так считаю. Деревянные здания часто горят, они подвержены гниению, время их больше всего не щадит. Конструктивизм у нас тоже находится в неудовлетворительном состоянии – та же башня, Ленина 52 («дом-расческа») очень грустно выглядит. Я думала, чтобы перейти к конструктивизму тоже, но я пока не знаю, как его облечь в глину, чтобы не выглядело слишком простенько. Пыталась слепить Гостиницу «Исеть», но мне не понравилось. В итоге продолжила работать, в основном, с деревянными усадьбами. Из каменных у меня – Троицкая церковь, хотя внутри у нее деревянные перекрытия, и усадьба Первушина, пока не наклеенная на улице. К конструктивизму я приду, пока не знаю, как подступиться.
В день публикации этого интервью для барельефа с усадьбой Первушина, наконец, нашлось место на улице (ул. Декабристов, 77Б).
— Ты бывала внутри каждого здания, изображенного в барельефах?
— Нет, конечно. Я полагаюсь на оценки людей, которые ставят эти дома на государственную охрану. Например, градозащитник Олег Букин, он много пишет на эту тему, частый спикер в нашем издании. Полагаюсь на его мнение, и не только его, у нас много градозащитников, которые бывают в этих зданиях, делают экспертизы. Так как я пишу новости об этом, я вижу все документы, знаю, в каком состоянии перекрытия, фундамент, крыша. Исходя из этого, делаю вывод, что то или иное здание аварийное, возможно, его признают не подлежащим реставрации и снесут. Еще и визуально можно понять состояние здания. Например, Дом Топоркова — там с лупой не надо ходить, чтобы увидеть, что у него нет крыши и половины стены после частичного сноса. Усадьба Первушина вся, бедная, разваливается, у нее огромные трещины.
— По заброшкам ты, наверное, не лазила?
— Лазила по недостроям, когда мне было лет 15.
— В заброшенную больницу в Зеленой Роще не лазила? Пока она еще стояла.
— Нет, как-то не привлекала она меня, очень жуткая.
— Состояние какого здания особенно безобразное? Прямо душераздирающее?
— Троицкая церковь и Дом Топоркова. Во втором случае можно сказать, что виновато не время – случилось механическое уничтожение частей дома. Я своими глазами видела, как приехала техника, которая ломала крышу и стену, рабочие всё так и бросили, когда их остановили. Сейчас дом стоит и гниет под осадками. Я пару раз была в бистро «Неизвестный», если зайти в туалет, там есть окошечко с видом на двор Дома Топоркова – это ужасное зрелище. Видны внутренности дома: обои, обстановка, всё валяется. Кошмар!
В Троицкую церковь никак не попасть, там забор, территория охраняется. Формально она принадлежит застройщику, который сейчас строит рядом ЖК на месте снесенной усадьбы Беленкова. Я так понимаю, церковь ждет та же участь, там давно обвалилась крыша, здание горело. Как утверждают эксперты, внутри была лаборатория, в которой изобретали какое-то биооружие, поэтому восстанавливать здание опасно. На самом деле, там не так всё страшно, просто никто не хочет этим заниматься.
Троицкая церковь.
— Каким образом в проект попало не очень старое здание в городе Богданович?
— Мы с мужем иногда ездим в Тюмень и проезжаем мимо этой несчастной «Юли», точнее, проезжали, пока не сделали объездную. Здание хорошо видно с моста при въезде в город. Однажды мы решили к нему подъехать, увидели, что здание заброшено, окружено забором, походили вокруг. Мы заинтересовались: что за Юля? Муж нашел информацию: раньше там была овощебаза, она принадлежала одному бизнесмену, потом другому. Второй бизнесмен был из казачьей общины, он жив, и здание уже ему не принадлежит. Но так и осталось непонятным, причем тут Юля. Относить это здание к серии «домиков» довольно странно, оно не относится к объектам культурного наследия и не имеет архитектурной ценности – просто хотелось запечатлеть эту милую деталь Богдановича. В этом городе две милых детали – «Юля» и надпись на главной улице «Я люблю Богданович».
— Все-таки в Екатеринбурге много старых зданий, которые отремонтированы, хорошо содержатся, внутри есть жизнь. Есть вероятность, что такие объекты попадут в твой проект?
— Вряд ли. Если здание отреставрировано и о нем заботятся, ему не нужна такая огласка, как зданиям, лишенным ухода и заботы. Наверное, это профессиональный журналистский фокус, мы же пишем в основном о проблемах, и я тоже своей творческой деятельностью обращаю внимание на какую-либо проблему. Если я буду лепить свеженькие, отреставрированные здания – какая в этом острота? Никакой, просто будут красивые барельефы. В текущем проекте я обращаю внимание на здания, требующие срочного ремонта. Хотя, конечно, никаких подвижек в эту сторону не будет, я никак на это не повлияю.
— Мне кажется, внутри тебя происходит борьба между журналисткой и художницей. Ты как художница могла бы делать барельефы с красивыми непроблемными зданиями, но ты не будешь этого делать, потому что ты вроде как в первую очередь журналистка.
— На самом деле, я не считаю себя художником, меня даже немного коробит, когда меня так называют. Для меня художник – это человек с художественным образованием или без него, но который долго и упорно занимается творчеством, может быть, даже зарабатывает этим. Я дилетант, я это признаю и не стесняюсь. Внутренней борьбы нет, барельефы – это мое хобби, через которое я выражаю некоторые профессиональные вещи.
В свое время у меня был цикл интервью с художниками – с Егором Горе, Ритой Хаак, Юлией Антоновой, и каждому я задавала вопрос: что для тебя важнее – «острое» искусство или искусство формалистское, как сказали бы в Советском Союзе, когда твоя душа просит что-то красивое? Все по-разному отвечали, но если бы я отвечала на этот вопрос, я бы выбрала актуальное, остросоциальное. Правда, с «носами» не так – там что-то личное было. Начиная с домов, я решила делать уличные работы на социальные темы.
— В настоящее время по понятным причинам очень сложно делать актуальный, социальный и политический стрит-арт, как это было, например, на фестивале Карт Бланш. Сейчас ты, возможно, единственный действующий автор, который делает в Екатеринбурге социально значимые вещи.
— Не думаю, что я единственная. Илья Мозги никуда не ушел, он делает уличные работы. Но нас невозможно сравнивать, он большой художник.
— Пускай твое имя не из самых известных, но ощущаешь ли ты себя частью сообщества независимого екатеринбургского стрит-арта, с его славной историей?
— Не знаю, я же делаю «микро». Некоторые товарищи, например, Леша Шахов, скептически относятся к моим работам. Мы с ним разговаривали, к микро-арту и в целом к тому, что сейчас делается на улице, он относится не очень хорошо, и я понимаю, почему. Возможно, на меня повлиял наш разговор, мне не хочется себя причислять к глобальному стрит-артовому процессу. Возможно, просто стесняюсь. Хочется себя отделить и сказать: да это вообще всё несерьезно! Вот есть Художники – это да, а я… ну так. Будут меня воспринимать или не будут, делаю ли я вклад в стрит-арт Екатеринбурга или не делаю (или делаю плохой вклад) – не хочется об этом думать. Просто делаю и всё.
— В завершении еще одна тема, надеюсь, приятная. Раньше ты делала стикеры со своей собакой Дэйзи (порода Шелти). Собираешься возобновить?
— До сих пор лежат у меня ненарезанные стикеры, руки не доходят их разрезать и расклеить. Сейчас стикеры уже не так интересны, раз я переключилась на что-то более творческое. Кроме того, замечаю, что чистить стикеры стали чаще. Одно время я активно клеила их, и часто они пропадали, хотя некоторые очень старые стикеры до сих пор висят.
— Возможно, кто-то беспокоится: раз стикеров больше нет, может, с собакой что-то случилось? С ней всё хорошо?
— Всё хорошо, даже думала с собой ее взять, но что-то она лентяйничает и спит.
Streetartekb — телеграм-канал про уличное искусство Екатеринбурга.