Даша Eyewinker – профессиональный иллюстратор, художница с собственной «вселенной». В последние годы Даша осваивает стрит-арт, у нее уже есть несколько заметных работ, в том числе, вызывающих неоднозначные реакции. Ее уличные рисунки стали достопримечательностью некоторых районов Екатеринбурга.

Заранее хочу обратить ваше внимание, что у этого интервью стоит пометка «18+» — мне впервые пришлось это сделать. Некоторые эпизоды не рекомендуются к прочтению людям впечатлительным и слабонервным. А если вы готовы погрузиться во вселенную Даши Eyewinker, вас ждет множество удивительных историй!

— Хочу начать с необычного сюжета. В твоем аккаунте я нашел историю о паломничестве в буддийский храм «Шедруб Линг» на горе Качканар. Причем, ты опубликовала «Часть 1», а второй части почему-то нет. Расскажи, пожалуйста, эту историю полностью.

— У меня был переломный момент в 2020 году, когда я решила поехать в храм – у меня еще с девятого класса в школе была такая мысль в голове, что я хочу в монастырь. Хотелось чего-то духовного. Тогда выдалась контрастная неделя: ходила на тусовки, набила татуировку, и на следующий день поехала одна на Качканар.

У подножия горы – деревня, в которой человек двести живет. Склон горы очень крутой, тяжело было с вещами подниматься, да еще и грязи было по щиколотку. Я очень долго поднималась на эту гору, думала, умру. Была мысль, может, там вообще нет храма, и придется в лесу ночевать. Не было указателей, не было связи в телефоне, не было вообще ничего, просто лезла, не зная куда, без возможности вернуться, транспорт там не ходит. Потом в лесу как будто волки завыли (хотя, скорее всего, это были собаки). Был сентябрь, уже выпал снег, было холодно, у меня поднялась температура, заболело горло, а я дальше лезла.

Доползла до храма, ожидала, что меня встретят, все будут радоваться, оказалось, к ним каждый день так ходят, им вообще без разницы. Там жили монахи, одна или две женщины, остальные все мужчины. Каждый день трудятся, строят этот храм. Я там у них мыла посуду, готовила, все ели на полу, медитировали (каждый по-своему). Меня положили в спальник у печки на пол. Вот так я там прожила три дня, потом начала сильно болеть. Только вот как оттуда спуститься, я не знала, дорогу полностью размыло.

Гора и храм. Здесь и далее использованы фото из архива Даши Eyewinker и из ее телеграм-канала.

В итоге, спустилась с одним из монахов на полуразваленной Ниве ночью, у которой не было сидений, я держалась вот так вот (протягивает руки в стороны) за ручки. Машина ехала с горы в грязи, по кочкам, и надо было как-то держаться, чтобы не упасть в темноте. Монах заселил меня в свой сарай с котятами, закрыл меня и сказал: «В пять утра автобус». В пять утра я проснулась, вышла, сарай захлопнулся, обратно зайти не могу. Подхожу к остановке, где должен быть автобус – его нет. Стою час – его нет. Стучусь в дома, мне никто не открывает, потом кого-то встретила на улице, мне говорят: ближайший автобус – завтра. Снова подняться на гору я не могу, горло очень сильно болит, у меня начался тонзиллит. Я просто пошла по трассе в поисках машины, которая могла бы меня подвезти хотя бы до какого-то рандомного города. Через час пути меня подобрал мужчина, довез до ближайшего города, где был автовокзал. Оттуда уехала, наконец, домой. На следующий день мне сделали операцию на горле. Пошли осложнения от тонзиллита, надо было оперировать.

— Сделали операцию – в смысле, прямо резали?

— Да, на табуреточке, при выключенном свете. Мы с какого-то треша начинаем, ха-ха.

— Но ты получила то, чего хотела, от этого паломничества?

— Да, определенно. Много впечатлений, много борьбы с собой. Я как раз в тот же период начала битумом на стенах рисовать. У меня сформировался стиль, от которого я больше не отхожу. До этого были некие зачатки, но было и много разветвлений: я рисовала людей, персонажей, всё подряд. А с тех пор у меня всё четко в одну сторону пошло.

— Почему ты выбрала именно такой мрачный стиль?

— У меня с детства склонность к разного рода «страшным штукам». Испытываю больше всего эмоций, когда именно такое рисую. Все остальные вещи я рисовала для того, чтобы угодить, попасть в какую-то арт-среду. Людям, в основном, не очень нравится мрачняк всякий, да и моим родственникам это не нравилось. То, что большинство отталкивает, мне нравится больше всего.

— В соцсетях ты несколько раз упоминала, что ходила на психотерапию. Это тот же период?

— Я все еще в психотерапии. Я много врачей сменила, искала «своего» специалиста именно в когнитивно-поведенческой психотерапии, а то мне всякие диагнозы наставили, я пошла их лечить, многие оказались ошибочными. Психотерапия очень сильно мою жизнь меняет, помогает справляться с разными эмоциональными проблемами. Я «человек без кожи», мне пришлось заново учиться общаться с людьми и никому не вредить.

— Тебе твой психотерапевт говорит, мол, перестань рисовать всякие ужасы?

— Наоборот. Моему психологу нравится, что я рисую, она разбирает мои рисунки и говорит, что в них видит. Мне интересно ее слушать, я даже подарила ей свою керамику, свои рисунки.

Рисунки Даши карандашом 2025-2026 г.

— А как она объясняет твой художественный стиль, например, что это может быть освобождением или очищением от негатива в душе?

— Думаю, так тоже можно сказать. Мое рисование – бессознательный процесс. Долгое время было так: я что-то нарисую и пытаюсь понять, что ЭТО. Только через несколько месяцев я понимала, зачем я ТАК нарисовала.

— У тебя есть понимание, откуда твои образы идут?

— Хм… Через меня, но не из меня.

— Ты — проводник?

— Ага. Однажды ко мне тетя приезжала, с которой я не общалась лет с 16-ти, она не знала ничего про то, что я рисую. Я думала, она негативно отнесется, но она очень заинтересовалась. Рассматривала работы, потом сказала: «Вы с Сашей (Rukacherep – прим.ред.) – приемники сигнала из космоса от инопланетян, у вас есть способность этот сигнал транслировать». В принципе, так оно и ощущается. Как будто кто-то твоими руками что-то делает.

— Все-таки это инопланетяне или некие потусторонние существа с нашей планеты?

— Не знаю. Просто что-то свыше. Это не конкретно инопланетяне или бог в виде бородатого мужика, а некая сила, которая выше человеческой.

— Что ты имела в виду, когда говорила о том, что перестала вредить людям?

— Наверное, характер свой, который был раньше. Сейчас я стараюсь себя контролировать, и в основе моей жизни сейчас совсем другие принципы. Не вредить – один из главных принципов. Это очень важно.

— Ты так говоришь, как будто у тебя криминальное прошлое.

— Нет, это, скорее, самокритика такая. Не было ничего такого, никакой жести я не делала. Я просто очень эгоистично себя вела. Раньше всё делала для себя, сейчас хочется больше для людей делать.

— У тебя бывало такое, что ты пожелаешь что-нибудь плохое в чей-либо адрес, и оно сбывается?

— Нет, я, наоборот, даже не хочу думать плохое. Мне кажется, мы все взаимосвязаны: когда ты вредишь другому, ты вредишь и себе. Когда делаешь хорошее другому, то и себе тоже. Мы все – единый организм. Хочется больше отдавать, чем брать, хочется научиться служить миру. Может, это утопично звучит, но если бы каждый стремился к такому мышлению, а не отделял бы себя от всех, то мы бы тут вообще в раю все зажили.

— У тебя был опыт общения не только с психологами, но и с нетрадиционными мастерами? С целителями, шаманами и пр.

— Нет, такого не было. У меня нет такой цели – исцелиться, это раньше так было, потому что я сильно страдала от своего мозга, скажем так. Сейчас – просто интерес к разным философиям, учениям. Суперпотребности в них больше нет.

— Какие учения тебя сейчас привлекают?

— Буддизм и йога. Только йога не физическая в виде упражнений, а философия йоги.

— Твоя цитата: «Я рисую приблизительно всю жизнь и рассчитываю, что порисую ещё в следующей». Отсюда вытекают два вопроса. Первый: с какого возраста ты рисуешь?

— Начала еще до того, как ходить научилась. Есть фотка из детства: я стою, опираясь на табуреточку, и рисую кистью ровный красный квадрат. Рисовала всегда, сколько я себя помню. Рисовала постоянно комиксы про себя, про своих близких. Шкафы были полностью забиты моими комиксами. Потом, после школы я почему-то решила, что стала взрослой и надо их выбросить – и все выбросила. Я не ходила в художку, просто сама рисовала. В восьмом классе перерисовывала персонажей из разных игр, из Dota, на формате А3, очень детализированно и реалистично. Мне говорили: иди, поступай куда-нибудь. И я поступила на дизайнера.

Школьный рисунок по игре Fallout, 2012-2013 г.

— И какое у тебя в итоге образование?

— Я графический дизайнер-педагог.

— А какой вуз?

— Доучилась в Шадре. Поступила в Тюмени (а я из Тюмени), на третий курс переехала в Екатеринбург и сразу перевелась в Шадр, там доучилась еще два курса.

— Второй вопрос из цитаты выше: ты веришь в реинкарнацию?

— Получается, что так.

— У тебя есть понимание, кем ты была в прошлой жизни?

— Нет…  Мне кажется, это невозможно узнать. Система перерождения, если она существует, намного сложнее устроена, чем люди предполагают. Это не так, что ты был кошкой, стал человеком, а в следующей жизни будешь еще кем-нибудь. Всё совсем не так. Но в целом, концепция кармы и реинкарнации мне близка и кажется логичной.

— Еще одна твоя цитата: «Я расту через бесконечное страдание, что мне ещё остаётся, кроме как превозносить это страдание и наслаждаться им? Это принятие». Здесь идет речь о страданиях физических или о страданиях в метафорическом смысле?

— Скорее, о том, что сама жизнь – это страдание. Вот как в буддизме: есть страдание и есть путь, который от него освобождает. Даже когда тебе кажется, что у тебя всё хорошо, ты к этому привязан, боишься потерять – значит, это тоже страдание. Так что эта цитата не про то, что я буквально сижу и страдаю.

— На мой взгляд, в твоих рисунках мотив страдания – основополагающий. В них много боли, много сломанных конечностей, открытых внутренностей и т.д. То есть твои персонажи явно страдают в буквальном смысле. Ты через них сублимируешь свою боль или ты просто проводник, и тебя их страдания не касаются?

— Иногда и свою боль, иногда и проводник… Часто это про мою борьбу с эго и его умерщвление. Нужно побороть в себе гордость, зависть и прочие вещи – это постоянная борьба с собой. Когда ты эго прижучиваешь, оно как бы страдает и по чуть-чуть отмирает.

— Почему однажды ты решила заняться стрит-артом?

— Это было опять же в тот странный период. Я тогда экспериментировала, искала себя, и на улице места еще не выбирала. Первая работа была нарисована битумом на Белинского, где мостик – у Саши там большой рисунок, а у меня сзади квадратный человечек. Я тогда вообще не думала о том, что это кому-то может не понравиться. В тот момент было прикольно что-то мазать кистью (баллончики тогда еще не пробовала). А еще в шестом классе пыталась граффити рисовать – это было мило и забавно.

Рисунки на улице 2020 г.

— Тебя фактически Саша привел на улицу?

— Наверное, да. Мы с Сашей тогда дружили, однажды гуляли ночью, и в какой-то момент говорим: а пойдем рисовать! Ну а битум – просто доступный материал. Потом у меня началась «битумная романтика», этот материал для меня родным стал.

— Про рисование битумом ты сама догадалась или кто-то подсказал идею?

— Кажется, Саша, он к тому времени уже рисовал битумом. Скорее всего, было так, что мы гуляли в том районе, зашли к нему домой и взяли материал, который у него был – им оказался битум.

— Какова система вашего взаимного влияния? Кто на кого больше повлиял и как именно?

— Если честно, конечно, Саша больше повлиял. Мы познакомились году в 2018-м, его стиль мне сильно откликнулся. Я и до знакомства с ним рисовала разных монстриков. Дружить мы начали году в 2020-м, в тот период я уже всякое мрачное рисовала. Мы друг на друга постоянно влияли, сейчас особенно, когда мы вместе. Коллабы делаем иногда, про которые часто говорят, что не могут отличить наши работы. А мне кажется, можно отличить. У Саши более детализированные и проработанные образы, у меня – более воздушные что ли, и среди них много антропоморфных существ, у которых даже лица можно разглядеть. У Саши же полный психодел, одно из другого проистекает. Мои существа более конкретные.

— Мне кажется, они у тебя более костлявые и зубастые. Кстати, почему такой акцент на зубах?

— Я думаю, это защита. Шипы, клыки, зубы и прочее – это такая психологическая защита. На самом деле, люди, которые делают мрачняк или, например, забиваются татуировками – очень добрые. И чтобы отделить и защитить себя от окружающего мира, который может сильно ранить, они создают такую оболочку, своеобразный щит.

— Для тебя все еще актуальна проблема защиты от окружающего мира?

— Ну, сейчас у меня другие образы начинаются, не такие беспомощные. Если раньше у меня были  костлявые скелеты, все в шипах, то сейчас у них мышцы появляются. И уже не все зубастые.

— Есть вероятность, что когда-нибудь ты начнешь рисовать котиков и цветочки?

— Если в своем стиле, то может быть такое.

— Я так понимаю, на заказ ты рисуешь совсем в другом стиле?

— Да, мне дают картинку, и я могу нарисовать в любом стиле. Обычно это вообще не мой стиль. По работе и детские мультики рисовала, и игры, компьютерные и мобильные, обложки на паспорт и кошельки, настольные игры. Мой дипломный проект – детская книжка про динозавров. У меня очень много именно детских проектов. Мне нравится яркие вещи для детей рисовать.

— Тебе приходится переступать через себя, чтобы нарисовать на заказ что-либо не в своем стиле?

— По работе – вообще нет. У себя в голове я строго отделяю работу и то, что я делаю для себя. Вот не всегда нравится общение с некоторыми заказчиками, которые относятся ко мне как к принтеру – но это не про стиль, а про общение с людьми.

— Я правильно понимаю, иллюстрации и рисунки на заказ — твоя основная работа?

— Да, это моя работа с тех пор, как учебу закончила.

— Есть ли у тебя крупные коммерческие коллаборации, типа как у Скрепы с Drinkit, но про которые никто не знает?

— Может, и есть – например, автобусики (семейные прицепы) с моими иллюстрациями. Никто не знает, что это я их делала. Есть целая коллекция кошельков и аксессуаров с моими рисунками, они всё еще продаются – тоже никто не знает, что это я сделала. И не хочу, чтобы кто-то знал.

— Вас с Сашей можно же назвать парой, это не секрет?

— Не секрет.

— В творческих союзах, подобных вашему, обычно мужчина и женщина привносят в творчество друг друга соответственно мужские и женские черты, а у вас всё как будто бесполое. Почему так? Или я чего-то не замечаю?

— Да, у меня вообще отношение к своему полу, к женственности очень странное. Даже не знаю, что в моем творчестве можно назвать женственным. Хотя кормящих женщин я несколько раз рисовала, в том числе, на одной из последних работ на улице – там есть существо, кормящее неких животных. Но я реально не разделяю людей по полу, для меня они в первую очередь люди. А пол – это условность. Понятно, что есть физиологические различия, но люди могут сильно различаться независимо от своего пола.

Часть совместной с Рукачерепом работы «Забытая стена людей», 2025 г.

— Можешь рассказать историю твоего знакомства с Сашей?

— Я пришла к нему на татуировку, захотела набить змейку хэндпоуком. Так и познакомились. Сначала всё было через татуировки, потом начали гулять, так мы и дружили до конца 2023 года, потом уже начались отношения.

— Твои татуировки какую цель имеют – это тоже защита?

— Наверное… Я начала еще в 14 лет забиваться, у меня был очень сильный протест в подростковом возрасте – против родителей, школы, против всех. Красила волосы, пирсинг делала, тоннели растягивала – тогда в Тюмени это было не очень популярно. Провоцировала всех своим внешним видом, на меня все ругались, меня выгоняли с уроков, я сама уходила из школы, уходила из дома. Был такой сильный бунт, хотелось забиться татуировками, сделать дреды (и сделала). В общем, мне хотелось отличаться внешне, мне нравилось конфликтовать с людьми.

— Есть татуировки, о которых ты жалеешь, что сделала?

— Пожалуй, нет. Ни о чем не жалею. Если есть, что странно вписывается, то Саша мне перебивает.

— Вспоминаю локацию в заброшенной стройке между лесопарком и Академом, где были работы Саши, там я впервые увидел и твои работы. Также впервые увидел подпись Eyewinker. Кстати, как это прозвище появилось?

— В 2017 году я сделала паблик Вконтакте со своими рисунками, и так как я часто рисовала глаза, подумала, что ник должен быть связан с глазами и не на русском языке. В итоге ник оказался не очень удобным для русскоязычных, многие не могут его правильно прочитать – говорят «еуевинкер» или «евинкер». А так, это «соринка в глазу» — что-то неприятное, что в глаза бросается. Такую хотелось заложить ассоциацию, чтобы прозвище вызывало эмоции, пускай даже неприятные. Eyewinker – подходящее слово, я еще проверила, чтобы оно не было занято. Если честно, я несколько раз хотела поменять прозвище.

— А мне кажется, очень удачное прозвище. И устоявшееся. А как вы нашли ту локацию с заброшенным фундаментом?

— Я жила там рядом несколько лет. Часто ходила в лес мимо этого места, потом мы с Сашей там гуляли и решили порисовать. Место тихое, спокойное, стены ровные. Позвали еще Сашу ТРИ и Андрея Diploy (Lin). Рома Dyx еще приходил, порисовал с нами. Потом выяснилось, что там тусуются всякие школьники, точнее, «молодые граффитисты», они мой рисунок хорошо так попортили, много матов написали. Я не заметила, что перекрыла старый полупрозрачный кусок, оказалось, это была чья-то серьезная работа. Мне даже было немного стыдно, вся та стена была в тегах, а я закатала поверх них квадрат и на нем нарисовала.

Рисунок на заброшенном фундаменте на ул. Очеретина, 2022 г.

— Потом перед тобой извинились.

— Да, но сначала меня нашли в соцсетях и немножко грязью полили. Потом мне написал главный из их crew: «Извини, пожалуйста, ты круто нарисовала, а он еще маленький, не шарит в граффити».

— Когда я там побывал, обратил внимание, что стены уходят вниз на целый этаж, прыгать высоко. Но нашел там деревянную лестницу. Вы ее притащили?

— Да, это мы лестницу притащили, но изначально мы просто спрыгивали, хотя я вообще не люблю такие экстремальные места, где надо залазить или спрыгивать. Если человек идет со мной рисовать, я могу сильно помешать процессу своими страхами залазить или слазить куда-то. А там были окна, мы через них спокойно спускались.

— Я снова там побывал несколько месяцев назад и обнаружил, что фундамента больше нет. Соответственно, все ваши работы исчезли. Не обидно потерять такой шикарный продакшн?

— Нет, терять не обидно, особенно с заброшек. Такая у нас философия сформировалась, что всё временно, ничего не страшно потерять. Фундамент просто зарыли, это был недострой, решили убрать, наверное, потому что там дети тусовались, опасное место.

— Отдельная тема – твое участие в выставках Zabroshka. Ты же во всех трех поучаствовала?

— Нет, в двух. Про первую я узнала только во время самой выставки.

— Как так, ведь на первой Саша участвовал, а ты не знала?

— Мы с Сашей тогда не очень общались, в конце первой выставки как раз начали. А на вторую он уже меня позвал. Должны были рисовать раздельно, но всё решили собаки. Я выбрала себе гаражик, который располагался близко к месту, где бродячие собаки охраняли своих щенков. Было страшновато с ними взаимодействовать. Я поняла, что не хочу там находиться, и Саша предложил порисовать в его комнате. Оказалось, что места на двоих как раз хватает.

— Какова была концепция твоей работы?

— Снаружи висел скелет, который я слепила – это было Распятое Эго. От него внутренности шли в мою половину. На полу был глаз нарисован. Идея была в том, чтобы отделить себя от тела, идея о том, как иногда сложно принять, что ты человек. Там было много незаконченных штук, просто не успела. Не привыкла к таким масштабам — я же, в основном, дома рисую. Каждый день ходили рисовать, но мне все равно не хватило времени. Но в итоге, когда смотрю фотки, думаю: круто получилось!

Выставка «Заброшка: Реинкарнация», часть работы Даши, 2024 г.

— В целом, на второй Заброшке всё благополучно прошло?

— Я думала, что будет такая же локальная выставка, как первая Заброшка, а на второй участников оказалось в 2-3 раза больше. Прихожу, а там, как в торговом центре, ходят толпы людей. Экскурсии водят, всё показывают, рассказывают, путают, ха-ха. Меня аж затрясло, когда я увидела, сколько человек прошло через нашу комнату. Хотелось, чтобы было меньше людей.

— Третья Заброшка была в другой локации, с другой стороны территории. Там как всё прошло? Было что-то экстремальное?

— Там тоже, кстати, пробегали ночью собаки. А так, особого экстрима не почувствовала. Нас с Сашей охрана вообще не гоняла. Часто проходили мимо разные люди, но они ничего не делали. Единственное, часть стены с рисунком Саши спилили и унесли.

— Об этом он рассказывал в нашем интервью.

— Мы понимали, что до, во время или после выставки этот гараж, скорее всего, снесут, и нашу работу, которую мы рисовали несколько недель с утра до ночи, возможно, никто и не увидит.

Выставка «Заброшка: Энтропия», часть работы Даши, 2024 г.

— Вы потом там бывали, уже после выставки?

— Нет, после того как пришла полиция, мы туда больше не ходили.

— Вам разве не интересна судьба вашей работы?

— Мы уже тогда с ней простились, в момент спила части стены. Мы думали, ее в первую очередь унесут, нам сказали, что тот гараж предназначен на металлолом.

— Насколько я знаю, гараж всё еще на месте, может, сходите и еще раз попрощаетесь?

— Не знаю… Я не привязываюсь к своим работам. Всегда готова к тому, что я уйду, и сразу работы не станет. Важнее процесс, чем результат.

— У вас на Заброшке и в следующих коллаборациях происходит насыщенное совместное творчество. Есть такое, что кто-то из вас главный, кто-то ведущий, а кто-то ведомый?

— Обычно мы не смотрим друг у друга, кто что рисует. Потом в конце смотрим: ого, ты вот это сделал, а я вот это сделала. Хотя на Заброшке мы на Айпаде чуть-чуть набрасывали, в итоге всё равно совсем другое получилось.

— У вас бывают споры? Например, из серии «ты зачем это нарисовал/нарисовала, вообще не в тему»!

— Разок что-то было из-за того, что некоторые образы у нас реально похожи. Это, скорее, для нас повод для роста – значит, надо что-то новое придумывать, чтобы не повторяться. Ну, и чтобы нас лучше различали.

— В прошлом году у вас были совместные работы в Академе. Вы согласовывали общую композицию или каждый импровизировал независимо друг от друга?

— Почти всегда это импровизация. Мы приходим ночью – а я в темноте вообще ничего не вижу – и рисуем почти вслепую. «Ты тут рисуешь, я – тут». Потом отходим, смотрим: одно и то же почти нарисовали, ха-ха. На электробудке я второй раз взяла баллончик в руки, поэтому я даже не рассматривала свой рисунок как полноценную работу – просто хотела поучиться баллоном управлять.

— Откуда там взялась тележка из магазина?

— Она там рядом была. Пока Саша рисовал, я нашла тележку в кустах и прикатила.

— Почему в последнее время у вас локации в двух районах – Академ и Широкая речка?

— Мы живем тут. Всё очень просто. Было бы странно, если бы мы каждый день гоняли, например, на Уралмаш.

— Насколько эти два районы удобны для поиска локаций и комфортны для уличного рисования?

— Академ – очень чистый район, при этом здесь много строек, много недостроев, можно дойти до окраины, можно утопать в лес.  Мне не хочется рисовать на жилых домах, а здесь много подходящих мест другого рода.

— Здесь много локаций, подходящих именно под твой стиль?

— Пожалуй, да. Мне нравятся руины, заброшки. Заброшек тут немного, была одна, мы в ней порисовали, потом ее снесли, у нас даже фоток нет. С заброшками тут не очень, зато с руинами хорошо. Много строек, можно найти много больших камней, этим мне район нравится.

— В прошлом году у тебя был стрит-арт проект «Первобытные животные и их следы обитания» с рисунками на камнях и бетонных изделиях. Этот проект только в этом районе мог реализоваться?

— Нет, необязательно. Я просто вижу, что рядом вскопали дорогу, скоро зароют, значит, можно спокойно порисовать, и рисунок какое-то время побудет на виду. Так что выбирались доступные мне локации, за которые никто ничего мне не скажет.

— Почему ты не хочешь рисовать на домах?

— Мне не хочется вредить. Не хочется рисовать на чьем-то имуществе. При этом так получается, что когда я рисую на камнях и на разных строительных штуках, работы в чем-то противоположны моему перфекционистскому стилю – у них минимальная детализация, они просто палкой нарисованы или вообще руками. Иногда прямо на земле сижу, потому что хочется ощутить что-то первобытное.

— Ты рисовала днем или ночью? Одна или с Сашей?

— Ночью одна и днем одна.

— А что прохожие говорили?

— Никто ничего не говорил. Было такое, что заходила в магазин или кофейню, и мне говорили: о, я видел твои работы, круто, продолжай! Даже интересно, как меня узнают…

— У тебя в канале была публикация с рисунком, в ней ты не говоришь прямо, но намекаешь, что нашла повешенного в лесу. Я правильно понимаю?

— Да.

— Расскажи, пожалуйста, поподробнее, если, конечно, это не чересчур шокирующая для тебя история.

— Это шокирующая история! Это было на следующий день после того, как я порисовала в лесу на камнях, и был конфликт с хейтерами по этому поводу. Мы с Сашей пошли в лес, но в другую его часть, я знала, что там есть заброшка, год уже хотела ее найти и по возможности порисовать в ней. Мы пошли не по тропинке. Издалека увидели красную веревку и очертания тела. Мозг просто заблюрил это зрелище, потому что это шок. Сначала мы подумали, это нарост на дереве, потом приглядываемся – голова с волосами, ноги, пальто. Мы это всё разглядываем, у меня паника начинается. Я говорю: «Саша, пойдем скорее отсюда». Он: «Подожди, посмотрим». Он фоткает, и мы убегаем оттуда, потом смотрим фотки, на них четко видно, что это труп. Вызвали полицию, пришлось снова идти туда. А тогда был такой красивый солнечный день, птички поют, лучик падает на разлагающееся тело… Человек год провисел в лесопарке, где ходят люди, не знаю, как так получилось, что его не нашли и тело даже мумифицировалось.

Я тогда такой первобытный страх испытала, в этот же вечер прихожу домой, и мне пишут в комментариях: «Что ты натворила, в лесу нарисовала»! Я даже захотела пойти реально камни отмывать. На следующий день мы решили до них дойти, заходим в лес, и меня начинает тошнить от вида леса.

— Почему ты решила его нарисовать?

— У меня был какой-то гиперфикс на нем. Он меня очень впечатлил. Не хочу мистифицировать, но так совпало, что мне ночью перед находкой приснился сон, что я рою сырую черную землю, и мне говорят: «Не рой – это к смерти!» Я говорю: «Да какая смерть, это сон». А мне говорят: «Не рой – это к смерти». Из-за этого сна потом особенно страшно стало. Каждый день про него думала, всю информацию про этого человека нашла (там был его паспорт). Нашла его соцсети, всё про него изучила. У меня из головы не выходил вопрос: зачем он это сделал? Решила его нарисовать. Как нарисовала, меня сразу отпустило.

— Ты сказала, что пошла отмывать рисунки на камнях, то есть хейтеры тебя переубедили?

— Не совсем, я сначала хотела посмотреть, реально ли там всё так плохо, раз люди такие злые вещи пишут. Там были и адекватные люди, я решила к ним прислушаться – надо пойти отмывать природу. Это же глухое место, я его с трудом нашла, туда не ходят люди. Думала, всем без разницы будет. Потом мы пришли туда с Сашей, посмотрели: половина рисунков – на мхе, на пыли, на листве или прямо по земле.

— А что за краска? Баллончик?

— Да, простой баллончик. Я хотела действительно смыть, потом увидела, что рисунки не такие огромные, они легко стираются. Думаю, после зимы там точно ничего не останется. Мне кажется, люди своими словами могут сильнее навредить миру, чем моя краска на камне.

Рисунки на камнях в заброшенном карьере в Юго-Западном лесопарке, 2025 г.

— После истории с хейтерами ты опубликовала текст с такой цитатой: «Ребята, я реально порчу. Ещё порчу навести могу кстати». Это как понимать?

— Это просто образ такой. Мне было неприятно, что люди грубо общаются – и те, кто за меня заступался, и те, кто писал комментарии против меня. Мне хотелось как-то защититься, учитывая мою уязвимость после той находки в лесу. Потому так и написала.

— То есть магию ты не практикуешь?

— Нет, конечно!

— Еще одна цитата оттуда: «Я простой первобытный человек (стремлюсь к этому состоянию)». Почему ты хочешь быть первобытным человеком?

— Мне кажется, в современном мире очень мало чего-то настоящего. Может, это моя иллюзия, но мне кажется, что когда-то давно первобытные люди были более настоящими и искренними. Когда я смотрю видео про племена, как они живут без интернета, без массовой культуры, кажется, что их жизнь более искренняя, хочется к ней приблизиться.

— В завершение – вопросы от подписчиков нашего чата. Поступило три вопроса от Сергея. Вопрос первый: «Как относишься к мысли, что уличные работы не вечны: грустно-радостно-пофиг?» Ты уже по сути ответила на этот вопрос. Правильный ответ: пофиг?

— Да, пофиг. Ничто не вечно.

— Второй вопрос: «Когда делаешь уличное, какие у тебя ограничения по локации и теме?».

— Я никогда не стала бы ничего политического или религиозного рисовать. Не хочу делать ничего провокационного, с другой стороны, мой стиль сам по себе чуть-чуть провокационный. Хотя на улицах я рисую попроще, без детальности. Выбирая локацию, опять же, придерживаюсь принципа не вредить людям. Это никогда не будет центр города, никогда не будет историческое здание.

— Третий вопрос от Сергея: «С кем неожиданным хотелось бы заколлабиться?»

— Для коллабы у меня должен быть коннект с человеком, чтобы мы друг друга понимали. Есть люди, которые не рисуют, а занимаются каким-то другим творчеством, и с ними хочется заколлабиться. У меня есть подруга, которая шьет – она сшила мне рюкзак по моему эскизу. Наверное, это можно назвать коллабой.

Я не могу посмотреть в интернете рисунки человека и захотеть с ним заколлабиться, потому что я не знаю его в жизни. А так, если человек заинтересован в моем творчестве, а я – в его, то по-любому что-нибудь придумаем.

Телеграм-канал Даши Eyewinker
+
Телеграм-канал Streetartekb